Без операции мне давали три месяца. Как я заново учился жить

В восемнадцать лет я искал не смысл жизни. Я искал способ перестать просыпаться с головной болью и рвотой. Мир плыл перед глазами, затылок менял форму, а тело как будто пыталось сообщить мне новость, которую разум ещё отказывался принимать. Первый рентген не дал ответа. Компьютерная томография дала его слишком хорошо: в затылочной части головы была большая опухоль мозга.

Врач сказал, что без операции у меня может остаться около трёх месяцев нормальной жизни. Потом — ухудшение, потеря функций и смерть. Когда тебе восемнадцать, три месяца обычно звучат как лето. В кабинете врача они прозвучали как весь остаток календаря.

Я не стал бесстрашным. Я просто понял, что страх тоже придётся взять с собой.

Мы с мамой начали писать в клиники Украины, Польши, Германии, Израиля и США. Я вводил в поиск всё, что вводит человек, когда хочет торговаться со смертью: «как выжить с опухолью мозга», «лечение опухоли головного мозга», «можно ли удалить опухоль бесплатно», «кто делает операцию на мозге в Украине». Интернет отвечал ценами от 50 000 до 100 000 евро, историями чужих пациентов и тишиной между письмами.

Я родился в 1997 году в Кривом Роге. Маме было семнадцать, она училась в медицинском колледже. Мы жили скромно, поэтому первый компьютерный клуб в четыре года показался мне не комнатой с мониторами, а порталом. В девять у меня появился собственный компьютер. Он стал моим первым большим миром и, в трудные дни, самым терпеливым другом.

Улица учила отвечать силой. Я часто проигрывал ей физически, поэтому выбрал другое оружие — любопытство. В двенадцать я переписывал код из библиотечной книги в тетрадь и сделал маленькую текстовую игру. Потом придумал школьную бумажную «социальную сеть»: соединял людей, рисовал объявления и даже продавал плакаты. До слова «стартап» мне было далеко, а до желания строить что-то полезное — уже нет.

Я мечтал об авиации, но математика и физика не отвечали взаимностью. Поступил в техникум связи, учился на радиооператора и ушёл на третьем курсе. Это выглядело как поражение. Теперь я знаю: иногда честный выход с чужого маршрута — первая попытка выбрать свой. Через несколько месяцев мой маршрут вообще перестал быть метафорой.

Команда больницы имени Мечникова в Днепре согласилась оперировать. Риск описали просто: примерно пятьдесят на пятьдесят. В кино в этот момент герой произносит сильную речь. Я провёл последнюю неделю рядом с друзьями и любимым человеком, стараясь жить так, будто ничего не происходит. Иногда мужество выглядит именно так: смеяться, пока внутри идёт обратный отсчёт.

Операция состоялась. Позже мне рассказали, что в один из моментов моё сердце остановилось и врачам пришлось возвращать меня. Большую часть затылка закрыла титановая пластина. Я проснулся живым — предложение, которое должно было стать счастливым концом. Но это была только первая строка другой главы.

Я не мог двигаться и говорить. Боль, судороги, эпилептические приступы и галлюцинации разрушили простую идею о том, что «выжил» автоматически значит «победил». Тело, которое ещё недавно носило меня по городу, стало незнакомым механизмом без инструкции.

После тяжёлой болезни люди ждут благодарности за каждый вдох. Я чувствовал другое. Мне было страшно, больно и стыдно за собственную беспомощность. Я хотел уснуть и не проснуться. Это были не красивые философские мысли, а депрессия после тяжёлой болезни и суицидальные мысли человека, которому казалось, что прежняя жизнь закончилась, а новая не началась.

Больше сорока друзей постепенно исчезли. Осталась мама. Я узнавал её по шагам раньше, чем мог повернуть голову. Она не обещала чудо и не требовала от меня вдохновлять других. Она просто снова приходила. В некоторые дни надежда — это не чувство. Это человек, который входит в палату и остаётся, когда тебе нечем его отблагодарить.

Выживший может быть злым, неблагодарным и разбитым. Это не отменяет главного: он всё ещё здесь, и помощь всё ещё имеет смысл.

Я пишу это прямо, потому что молчание делает одиночество убедительнее. Мысли о смерти не были доказательством того, что я действительно хотел умереть. Они были сигналом, что боль превысила мои способы с ней справляться. Мне нужен был не лозунг, а другой человек рядом, медицинская помощь и время.

Сначала шевельнулся палец. Потом подчинилась кисть, затем локоть. Однажды я смог самостоятельно сидеть около тридцати секунд. По меркам прежней жизни это было ничто. По меркам той палаты — личный рекорд и доказательство, что моё тело ещё умеет отвечать.

Если перевести реабилитацию после операции на мозге на язык моих проектов, мой первый продукт назывался «не упасть за полминуты». У него был один пользователь, нулевой бюджет и очень мотивированная команда из меня и мамы. Мы отпраздновали результат серьёзнее, чем позже я праздновал некоторые запуски.

Я заново учился сидеть, вставать и делать шаги. После выписки приступы, падения и галлюцинации не исчезли по команде. Я учился замечать сигналы эпилепсии, садиться в безопасном месте и просить о помощи. Восстановление после нейрохирургии оказалось не прямой линией вверх, а ломаной: два шага вперёд, один назад, пауза, снова попытка.

К компьютеру я возвращался по десять минут. Делал маленькие сайты, плакаты, тексты, учился маркетингу и фрилансу. Экран снова стал дверью, но теперь я входил в неё не для бегства. Я искал способ быть полезным, зарабатывать и вернуть себе право планировать завтрашний день.

В мою жизнь вернулась любимая женщина. Она увидела один из приступов и не убежала. Позже родилась моя дочь. До неё слово «будущее» было абстракцией, которую легко отменить. С ней оно стало человеком, которого можно взять на руки.

Пенсия по инвалидности составляла около сорока долларов, а лекарства стоили примерно втрое дороже. Я хватался за работу: тексты, сайты, реклама, любые задачи, которые мог выполнить за компьютером. Делал ошибки, иногда выбирал отчаяние вместо терпения, начинал заново. Отцовство не исцелило меня волшебным образом. Оно дало причину продолжать даже в дни, когда силы и смысл не приходили одновременно.

Мне нравится фотография, где мы с дочерью смеёмся в Нидерландах. Она не доказывает, что после болезни всё становится хорошо. Она доказывает более скромную и более важную вещь: после самого тёмного кадра история всё ещё может сменить свет.

Я пробовал начать в Польше и устроился на фабрику. После приступа меня уволили. В 2022 году война снова превратила будущее в чемодан: Нидерланды, затем Бельгия, попытки помочь дочери, маме и бабушке выбраться в безопасность, расстояние и очередная разлука.

Бельгия не стёрла прошлое. Она дала жильё, поддержку, лечение, которое лучше контролировало эпилепсию, и возможность снова учиться. Я закончил курсы нидерландского языка. В группе людей из разных стран я снова оказался новичком — только теперь это слово не унижало. Оно означало, что мне ещё есть куда расти.

Из одиночества родилась идея MyRazom — пространства, где украинцы и другие люди могли бы находить поддержку и не чувствовать себя лишними. Не каждый мой проект взлетел. Некоторые пришлось закрыть. Но после больничной койки закрытый продукт больше не выглядит концом света. Это данные. Конец света я уже видел — и он тоже оказался не последней страницей.

Mykyta.app появился не как витрина безошибочного человека. Это место, где я показываю проекты вместе с сомнениями, решениями, провалами и ростом. Я строю продукты, потому что создание возвращает мне ощущение движения. А пишу о них, потому что один честный рассказ иногда полезнее десяти идеальных кейсов.

Я всё ещё живу с последствиями операции и эпилепсией. Всё ещё могу ошибаться, злиться и терять направление. Второй шанс не превращает человека в святого. Он просто делает цену времени слишком заметной, чтобы постоянно притворяться кем-то другим.

Перезагрузка не удаляет старые файлы. Она даёт системе ещё один запуск — и ответственность выбрать, что открыть первым.

Если в этой истории есть философия, она простая: смысл не всегда приходит до следующего шага. Иногда сначала нужно шевельнуть пальцем, сесть на тридцать секунд, написать одну строку кода, выучить одно иностранное слово. И только потом обнаружить, что из этих маленьких действий сложилась жизнь, которую вчера невозможно было представить.

В моей истории диагноз называется опухолью мозга. Я сознательно не называю её раком и не превращаю личный опыт в медицинскую инструкцию. Но я знаю, что этот текст могут найти люди, которые ищут лечение рака, симптомы опухоли мозга, восстановление после операции на мозге или надежду после онкологического диагноза. Мой путь не подскажет вам схему лечения. Он может напомнить, что просить второе мнение, обсуждать симптомы, реабилитацию и постоянную депрессию с врачом — это действие, а не слабость.

Если вы ищете «как жить дальше после диагноза», вам не обязательно прямо сейчас верить во всю оставшуюся жизнь. Найдите ближайший шаг и человека, который поможет его сделать. Позвоните близкому. Скажите врачу правду о том, как вам плохо. Попросите кого-то приехать и остаться рядом. Надежда иногда начинается не с уверенности, а с того, что вы перестаёте скрывать опасную боль.

Если вы думаете о самоубийстве, боитесь, что можете причинить себе вред, или уже составили план, не оставайтесь один. В непосредственной опасности звоните в местную экстренную службу; в ЕС это 112. В Бельгии можно бесплатно и анонимно позвонить 1813 на нидерландском или 0800 32 123 на французском. В США — позвонить или написать 988. Если вы в другой стране, обратитесь в местную кризисную линию или экстренную службу. Эта статья не заменяет помощь врача, психотерапевта или кризисного специалиста.

Я не могу обещать вам счастливый финал. Могу оставить честное свидетельство: в дни, когда я хотел не проснуться, я ещё не видел дочь в Нидерландах, класс нидерландского в Бельгии, свои будущие проекты и эту строку. Самая тяжёлая глава не знала, что она глава, а не вся книга. Поэтому здесь я ставлю запятую,